Одетта

В других странах слово «танцовщица» часто ассоциируется с человеком тёплым и близким, с нежным образом, дарящим утешение на долгом жизненном пути. В Снежной, однако, этот образ гораздо холоднее. Большинство людей в первую очередь вспоминают Одетту Спессиву, приму-балерину Королевской труппы. Её изображение с неизменно сдержанным выражением лица присутствует на каждом рекламном плакате. Её взгляд спокоен и отстранён, губы слегка сжаты - словно статуя, скованная льдом. Эта холодная сдержанность лишь усиливает восторг её поклонников. Их преданность вполне объяснима. Одетта обладает безупречной фигурой, а в её выступлениях сочетаются строгая сдержанность и потрясающее драматическое напряжение. Каждый шаг и каждое движение руки отличаются точностью, как у искусно огранённого драгоценного камня, а каждое движение ослепляет зрителя своим блеском. Всякий, кто видит это мастерство, может оценить, сколько усилий стоит за ним. Как только Одетта выходит на сцену, все сомнения улетучиваются. Однако после того, как опускается занавес, она редко выходит на бис. Поклонники подходят к ней с цветами и восторженными похвалами, но получают лишь сдержанные ответы. «Спасибо за поддержку. До свидания». Её лаконичность легко принять за нарочитую отстранённость, но Одетта вовсе не стремится казаться высокомерной. За пределами ярких огней сцены её ждут другие обязанности. Её жизнь похожа на календарь на стене: всё пространство уже заполнено, и ни одного пустого места для себя не осталось. Если в глубине снежной ночи вам посчастливится увидеть, как мимо с необычайной для простого путника лёгкостью скользит молчаливая фигура, разумнее будет не идти за ней. Ночи в Снежной морозные, а благопристойные граждане уже спят за закрытыми ставнями. Те, кто отваживается выйти на улицу в такой час, редко делают это без цели. Но на следующее утро Одетта снова точно вовремя появляется в репетиционном зале театра. Иногда оттуда доносится тихая музыка, иногда - лишь приглушённый стук пуантов о пол. В зеркальной стене отражается, как она вновь и вновь поднимает и опускает ногу с точностью метронома. Когда наступает утро и остальные члены труппы начинают понемногу собираться, они часто замирают, увидев её. Неужели прима-балерина пробыла здесь всю ночь?

После завершения каждого сезона Королевской труппы Снежной на страницах крупнейших газет об искусстве неизменно разгорается бурное обсуждение примы-балерины Одетты. «Совершенство, отточенное до ледяного блеска». Эта фраза, которую неоднократно повторяло одно известное культурное издание, в итоге стала её визитной карточкой. Триполев, один из самых известных критиков Снежной, дал более яркую оценку. «Наблюдать за танцем Одетты - всё равно что смотреть, как клинок, доведённый до высшей степени совершенства, рассекает воздух. Все преклоняются перед его остротой и точностью, но никто не осмелится прикоснуться к нему». Аналогичная оценка в отношении других танцоров рано или поздно поставила бы под угрозу их творческую карьеру. Зрители восхищаются красотой, но с большей готовностью принимают такую, которая кажется нежной, лиричной и эмоционально доступной. Красота легче всего воспринимается, когда она как бы идёт навстречу зрителю. Но Одетта - исключение. Страсть, эмоции, на которые надеются зрители, вплоть до искренней улыбки, которую обычно ожидают увидеть, когда опускается занавес... Она не дарит им ничего из этого. За исключением экспрессии, необходимой для исполнения роли, она всегда сохраняет бесстрастное выражение лица, как на публике, так и при личных встречах. Создаётся впечатление, что её силы, все без остатка, идут на совершенствование мастерства. Она ставит перед собой требования, намного превосходящие те, что предъявляются к приме-балерине, и результат говорит сам за себя. Что ещё она должна была дать? Изображать эмоции лишь для того, чтобы угодить зрителям, явно не входит в обязанности первой балерины. Таково мнение Одетты. О ней ходит множество историй. Одна из самых известных - об аристократе, который заплатил целое состояние, чтобы выкупить весь первый ряд. После спектакля он два часа ждал у служебного входа, держа в руках огромный букет цвета льда. В конце концов к нему подошла не Одетта, а сотрудник театра с сообщением: «Госпожа Одетта ушла через боковой вход». Ещё один поклонник выразил свою преданность в письме объёмом в десять страниц. Одетта ответила теми же словами, что и всегда: «Спасибо за вашу поддержку». Если бы не почерк, полностью совпадающий с почерком Одетты, можно было бы подумать, что вместо неё ответил кто-то другой. Ещё был пьяный поклонник, который заблокировал вход в театр, пытаясь потоком бессвязных слов вовлечь Одетту в дискуссию о влиянии балета на Снежную. Она не предприняла попыток обойти его. Просто остановилась и посмотрела на него... «Он замер на несколько секунд, - вспоминал позже один из свидетелей. - Затем на него словно вылили ведро ледяной воды. Он что-то пробормотал себе под нос, развернулся и ушёл». ... Одетта не скрывает своих чувств и не приукрашивает реалии жизни. В её силе нет ничего напускного. Ясная и искренняя, она обладает той же холодной решимостью и непреклонной стойкостью, что и замёрзшая земля под её ногами - качества, которые находят глубокий отклик в сердцах жителей Снежной. Она остаётся прежней, такой же сдержанной, как и всегда. Между тем очередь у входа в театр не уменьшается, подобно тому, как не перестаёт идти снег.

Даже в Королевской труппе лишь немногие могут свободно общаться с Одеттой вне сцены. Водяница - одна из них. Однако их знакомство началось с решения организационных вопросов, связанных со сценической деятельностью: составление репертуара, подготовка костюмов и психологическая поддержка артистов, которые очень волнуются перед первым выступлением. «Вспомните свои репетиции. Слушайте ритм, запоминайте шаги и выполняйте их один за другим». Спокойная и невозмутимая, прима-балерина дала тот же совет, что и на репетиции, словно выход на сцену ничем не отличался от подготовки к выступлению. Танцовщицы переглянулись, и их бешеное сердцебиение постепенно успокоилось, хотя вопросы остались невысказанными. Голос прима-балерины был безмятежен, как тихо падающий свежий снег, постепенно засыпающий беспорядочные следы на заснеженной равнине. «Ну что, девочки! Кулаком в грудь - пусть сердце забьётся быстрее! А теперь выйдите на сцену и повеселитесь от души!» - звонко, почти пронзительно провозгласила примадонна. Девушки дружно ударили себя кулаком в грудь, и их щёки раскраснелись от волнения. Голос примадонны катился, словно могучая морская волна, подхватывая и увлекая вперёд всякого, кому хватало смелости и сноровки удержаться на её гребне. Одна за другой артистки выходили на сцену, а две примы отдыхали за кулисами. Их выступления завершились оглушительным успехом, и они сделали для представления всё, что могли. Заключительный акт принадлежал новичкам. На несколько мгновений в гримёрной воцарилась тишина. Затем на сцене зазвучала музыка, и её слабые звуки нарушили тишину, проникнув за кулисы. Медовая конфетка упала в чашку русалки, скользнув, словно жемчужина по шёлку, и издала лёгкий «плюх». «...Полезно для горла». Это было всё, что сказала Одетта. Она отошла и тщательно завязала балетки, оставив Водяницу задумчиво смотреть на стоящую перед ней чашку сладкой горячей воды. Лишь позже Водяница узнала, что в обычные дни этот сахар Одетта оставляла для себя, чтобы восстановить силы после длительных интенсивных тренировок. В тот день она отдала Водянице последнюю конфету. Одетта ещё не знала, что Водяница обладала исключительным певческим даром. Будучи русалкой, она практически не чувствовала нагрузки на горло. В то время Водяница с радостью принимала искреннюю доброту, особенно если она исходила от человека, прозрачного и чистого, как лёд. Ведь в суровом холоде Снежной, если встретишь редкую доброту, нужно скорее спрятать её за пазуху, иначе она замёрзнет и затвердеет, и тогда уже никто не сможет отогреть её. ... «У меня больше нет конфет». «Неправда. Я же сегодня утром положила в твою сумку три коробки. Дай мне одну». «Тебе не нужны конфеты для горла». «Они нужны мне, чтобы восстановить силы». «Тебе не нужно восстанавливать силы. Только что было моё выступление». «Я тоже пела! Ты должна была сказать: "О, дорогая Водяница, твой голос так прекрасен, что его можно слушать бесконечно", - а потом дать мне ещё одну конфету». «...Я смогу дать оценку только после окончания представления». «Ты только что улыбнулась! Я видела, как ты улыбнулась! Эй! Ты танцуешь? Пойдём есть. Хватит уже!» Проницательная русалка не ошиблась. Уголки губ балерины и впрямь слегка приподнялись. Но Одетта всегда отвечала так: «Этого требовала роль».

К моменту рождения Одетты слава семьи Спессива давно померкла. На стенах старого особняка остались лишь несколько пожелтевших портретов предков, некогда блиставших на сцене. В то время мать, Виолетта, только получила важную роль второго плана в балетной постановке. Она мечтала о главной роли и представляла себе, как её портрет пополнит семейную галерею. Словно угадав мысли матери, маленькая Одетта громко заплакала в пелёнках, словно протестуя. «Ой, прости меня, Одетта», - улыбнулась Виолетта и нежно коснулась её носика. - Конечно, ты тоже будешь на портрете... А ещё лучше, давай закажем семейный портрет, где мы все будем вместе». Бум, бум, бум... За дверью раздался тяжёлый, ровный стук военных ботинок. Это был сигнал, понятный только жильцам этого дома. Мать знала привычки своего мужа, и пока он топал ногами у порога, стряхивая снег, она с улыбкой шла ему навстречу. Старый дом был слишком велик, чтобы поддерживать в нём должный уровень тепла. Огонь в камине еле горел, и отопление не справлялось с холодом. Но, обнявшись, члены семьи обретали тепло, в котором так нуждались. По мере того, как Одетта подрастала, этот ритм стал для неё таким же привычным, как лицо отца. Бум, бум, бум... Это означало ужин, сказки и тихую уверенность в том, что предстоящая ночь пройдёт спокойно. Отец Одетты был военным и мало что понимал в искусстве. От него круглый год пахло кожей и порохом, и часто к этим запахам примешивался лёгкий аромат ледяного воздуха с улицы. И всё же из всей семьи он был самым восторженным зрителем. Каждый раз, когда Виолетта репетировала, он ставил стул в углу и устраивался поудобнее, чтобы посмотреть. Время от времени он пытался отбивать ритм ногой, но редко попадал в такт. Виолетта смеялась и называла его «человеком с самым ужасным чувством ритма во всей Снежной». Он не спорил, а лишь улыбался и хмыкал: «Зато я лучше всех в Снежной аплодирую». Это было чистой правдой. Неважно, танцевала ли мать под настоящую музыку или импровизировала, напевая что-то себе под нос, он всегда встречал конец её выступления бурными аплодисментами. Эти яркие и искренние аплодисменты пугали птиц, сидевших на подоконнике, и заставляли маленькую Одетту хохотать до слёз. Она была слишком мала, чтобы танцевать. Вместо этого она скользила по полу в носках или стояла на военных ботинках отца, крепко держа его за руки. Он делал шаг, а она следовала за ним, шатаясь, словно непоседливый птенец, ещё не уверенный в своих силах. «Смотри, - каждый раз говорил отец матери, - наш маленький лебедь танцует». «Скорее уж маленький утёнок, - смеясь, поправляла мама, - у лебедя спинка должна быть прямой». Отец тут же приседал рядом с Одеттой и слегка касался двумя пальцами её спины: «Вот так. Спину ровно, маленький снежный лебедь». Наконец мама начала официально обучать её основам: растяжка, тандю, пети батманы. Это были скучные упражнения для начинающих, которые нужно было повторять снова и снова. Сто раз, а потом ещё сто. Виолетта была строгой наставницей и не шла на компромиссы: если хоть одна позиция ноги была неверной, приходилось начинать заново. Иногда от напряжения у Одетты краснели глаза, но она упрямо сжимала губы и продолжала заниматься. В конце каждой тренировки отец всегда ждал её у двери. «Что сегодня выучила? Покажешь мне?» Одетта повторяла для него новое движение, как могла. Получалось с трудом и неуверенно, ведь она только что его выучила. Неважно, хорошо ли у неё получалось или нет, реакция всегда была одинаковой: сначала раздавались аплодисменты, громкие и торжественные. Затем он опускался на корточки и говорил со всей серьёзностью: «Замечательно! Однажды моя дочь станет примой-балериной». Виолетта клала голову на плечо мужа, и напряжение на её лице наконец сменялось улыбкой. Одетта была ещё слишком мала, чтобы понять, что значит стать примой-балериной. Но она видела гордость на лице отца, когда он произносил эти слова, и тихую надежду в улыбке матери, когда та смотрела на неё. Незаметно для самой Одетты в её сердце зародилась первая маленькая мечта.

Она думала, что эти спокойные и тёплые дни будут длиться вечно. Но шаги отца смолкли. Один день, два дня, три дня... Маленькая Одетта ждала и ждала, но дождалась лишь незнакомого стука военных сапог. На пороге с мрачными лицами стояли два солдата Фатуи и вручили Виолетте письмо. Танцовщица, которая управляла своим телом с безупречной точностью, не смогла сдержать дрожь в руках, когда открывала конверт. Рядом с ней Одетта взволнованно встала на носки, пытаясь разглядеть слова. Ей удалось прочитать лишь одну строку. Лучше бы она её не видела. В ту ночь в доме царила полная тишина, словно из него ушли все звуки. На следующее утро Виолетта вернулась в театр и возобновила репетиции. Затем наступил третий день, а за ним - четвёртый... Во время официального представления Одетта из зрительного зала стала свидетельницей того, как мать упала на сцене. Она отчаянно надеялась, что это было заранее отрепетированное движение, или что она спит и ей снится кошмар. Но тяжёлый занавес поспешно опустился, и в суматохе она мельком увидела лицо матери - былое сияние исчезло без следа, осталась лишь мертвенная бледность. После курса лечения врач с сожалением сообщил ей, что даже когда рана заживёт, она вряд ли сможет выполнять сложные танцевальные движения. ... В доме начались перемены. Кресло, в котором всегда сидел отец Одетты, отодвинули в угол, где оно постепенно исчезло под грудой хлама. Газеты, которые он когда-то держал в руках, начали скручиваться по краям и желтеть - они больше никому не были нужны. Иногда в камине догорали дрова, и весь дом становился таким же холодным, как замёрзший мир за окнами. Мать и дочь сидели, закутавшись в одеяла, на разных концах дивана, а между ними пустовало место, где раньше сидел отец. Ни одна из них не решалась его занять. Мать по-прежнему учила её танцевать, но больше не могла показывать движения. Она сидела в инвалидном кресле и отстукивала ритм тростью по полу. Тук, тук, тук... Одетта ни разу не вскрикнула. Балет всегда черпал свою красоту из боли, и она терпела свою молча. Когда на пальцах появлялись кровавые мозоли, она обматывала их бинтами, слой за слоем, пока, преодолев определённый рубеж, боль не сменялась онемением. Всякий раз, когда она останавливалась, чтобы вытереть пот со лба, она замечала, что мать смотрит на неё, и в её взгляде читались те же мучения. Затем они одновременно отводили глаза. Виолетта продолжала считать, а Одетта - выполнять па. Обучая и обучаясь, они заполняли каждый час, который нельзя было оставить пустым. Ведь пустота давала место воспоминаниям. И вот однажды в доме раздался другой ритм. Незнакомый стук каблуков прервал урок. Синьора прибыла по просьбе Капитана, чтобы выразить соболезнования Виолетте. Она была Восьмой из Предвестников Фатуи, и отец Одетты служил под её командованием. Грациозные движения Одетты привлекли внимание Синьоры. «Госпожа Спессива, - сказала Синьора, - я не хочу бередить вашу рану. Но у вас сейчас нет дохода, а одной пенсии едва ли хватит, чтобы содержать ребёнка. Фатуи могли бы взять её под свою опеку. Мы всегда готовы развивать многообещающие молодые таланты. Взамен вы будете получать денежное пособие». Виолетта без колебаний отказалась. Ей не нужно было напоминать об опасностях, связанных с Фатуи. Они уже отняли у неё любимого мужа. Мысль о том, что однажды они могут отнять у неё и дочь, была невыносимой. Но Одетта подслушала их разговор. Она подбежала к матери ещё до того, как беседа закончилась, и детским, но твёрдым голосом заявила, что справится с чем угодно. Она будет осторожна. Она будет в безопасности. Она найдёт способ продолжать заниматься балетом параллельно с обучением в Фатуи. Ясные сине-фиолетовые глаза Одетты встретились с глазами Синьоры. В них горел огонь, который, казалось, пробивался сквозь лёд. «Я справлюсь», - повторила Одетта, не дождавшись ответа. Её губы сжались в упрямую линию, а во взгляде читалась яростная решимость, в которой не было и тени заботы о последствиях... Синьора знала этот взгляд. Девушка сжигала себя дотла, но пыталась выдать саморазрушение за силу... Синьора бросила на неё холодный, презрительный взгляд. Несмотря на все сомнения, гордость не позволяла ей отказаться от своего предложения. «Тогда следуй за мной. Посмотрим, как скоро ты сдашься».

К моменту завершения миссии небо по-прежнему было окутано холодной, бессветной тьмой. Одетта всунула кинжал обратно в ножны и бегло, бесстрастно оглядела себя. На одежде не было видно пятен, сапоги были влажными, но это не мешало ей идти. Всё прошло так, как и задумывалось. Цель напугана настолько, что запомнит этот урок. Он больше не осмелится создавать проблемы. Ночью в Снежной очень тихо. Снег поглощал большую часть звуков, и её шаги были почти беззвучны. Эта тишина давала разуму пространство для праздных мыслей, а праздность, как правило, означает, что в голову приходит то, о чём лучше не вспоминать. На этот раз она прокручивала в голове последнее движение. Оно было выполнено идеально: поворот запястья внутрь - быстрое, чёткое, точное. И всё же она это почувствовала: в тот момент, когда она вкладывала кинжал в ножны, в её движении проскользнуло крошечное колебание, и когда её правая рука согнулась, кончики её пальцев слегка, почти незаметно, отклонились наружу. Она знала, что это было: жест, завершающий балетное представление. Это сходство не осталось незамеченным. В оценочном отчёте Фатуи её стиль ведения боя сравнивали с балетом. Её мать, однако, видела в этом обратный недостаток. По её словам, её танцу не хватало эмоций. В её боевых движениях проскальзывала грация танцовщицы, а сила, приобретённая в боях, сформировала каждый её шаг на сцене. Ни то, ни другое не требовало особых усилий. И то, и другое проявлялось спонтанно. Так же естественно, как дыхание и сердцебиение, укоренившись где-то за пределами сознательной памяти в костях и мышцах. Кинжал и пуанты стали двумя проявлениями одного и того же инстинкта. Возможно, Одетта никогда не испытывала раскола между разными идентичностями. От начала до конца под этими образами она оставалась собой, человеком, которого зима проморозила до костей и который крепко держался за всё, что было в пределах досягаемости. ... Одетта проскользнула в Королевский театр через чёрный ход так же бесшумно, как падающий снаружи снег. Она прошла в репетиционный зал, переобулась в пуанты и не стала зажигать лампы. Холодный лунный свет струился через высокие окна, разделяя пол на два мира: один - бледный и светящийся, другой - погружённый в тень. Она танцевала в мерцающем холодном белом свете. Это было одно из редких мгновений, принадлежавших только ей одной. В комнате царила тишина. Не было слышно ни размеренного стука трости матери, ни шагов отца. Единственный ритм задавали её дыхание и едва уловимое шуршание пуантов по полу. Не будучи привязанной к хореографии и не стремясь угодить зрителям, она позволяла танцу складываться самым естественным образом. Её вращения становились всё быстрее, пока пот и слёзы не слились воедино. Танец стал для неё способом сопротивления, воплощением её тоски и единственным языком, с помощью которого она могла выразить свои чувства. Если бы снежинка влетела в окно и стала зрителем этой сцены, она, вероятно, подумала бы: Прима-балерина Королевской труппы вовсе не так холодна, как о ней говорят.

Любовь Виолетты к балету не знала себе равных. Когда Одетта решила заняться балетом, требования её матери оказались гораздо строже, чем у любого другого преподавателя. Маленькой Одетте было нелегко заслужить похвалу. Из всех воспоминаний о детских годах один момент особенно ярко запечатлелся в памяти Одетты. Это был первый раз, когда ей удалось выполнить полный поворот на пуантах. Движение было немного неровным, а завершение далеко не идеальным, но она сделала целый оборот. Обычно мать поправляла её, как только она останавливалась. На этот раз Виолетта ничего не сказала. Вместо этого она замерла, и уголки её губ едва заметно приподнялись. «Хорошо. Ты быстро учишься». Её отец тут же вскочил на ноги, вне себя от радости. «Повтори! Подожди, я... - он прервался и поспешил к шкафу, нащупывая рукой старую камеру, лежавшую на верхней полке. - Замри! Не шевелись!» «Она же не фигурка в музыкальной шкатулке, как ей замереть?» - мать с досадой покачала головой. В итоге фотография получилась смазанной. Одетта выглядела едва различимым улыбающимся силуэтом, а её мать попала в кадр с рукой, прижатой ко рту, словно сдерживая смех. Отец не успел подойти к ним до того, как щелкнула затвор камеры, и на снимке запечатлелась лишь его размытая фигура. А вот пламя в камине, напротив, получилось очень чётким. Несмотря на это, отец обращался со снимком очень бережно, как с настоящим шедевром, и положил его в карманные часы. «Это самый чудесный семейный портрет из всех, что у нас были, - заявил он с полной серьёзностью. - На нём запечатлена наша маленькая прима-балерина, которая растёт прямо на наших глазах». Затем он добавил, столь же торжественно: «И впереди нас ждёт ещё много таких моментов». Детство Одетты состояло из таких мгновений: строгих, но терпеливых наставлений матери, неизменных аплодисментов отца, треска огня в камине и отдыха, когда они втроём теснились на бархатном диване и делили очень сладкий слоёный медовик. Отец всегда отдавал ей самый большой кусок, а мать касалась её переносицы, когда Одетта жадно протягивала обе руки. Когда Одетта вновь увидела ту размытую старую фотографию, мать сидела в инвалидном кресле, молча глядя на густой снег за окном. Ветер выл, словно поклявшись занести весь ледяной снег внутрь дома. Движения рук Одетты во время танца всегда были точными и лёгкими, но в тот миг её руки казались такими тяжёлыми, что она не могла их поднять. Стиснув зубы и собрав все силы, она наконец открыла старые карманные часы со следами ржавчины и крови... Зима в Снежной тянулась бесконечно долго, словно стремясь похоронить всякую надежду, словно весна никогда не наступит.

После того как Одетта присоединилась к Фатуи, детская невинность быстро исчезла с её лица. Дни она посвящала балету, а ночи - изнурительным тренировкам. Она выживала только благодаря редким минутам отдыха, которые удавалось выкроить в плотном графике. Поначалу протест тела ещё можно было отследить: сначала появилась нестерпимая колющая боль в лодыжках, затем при каждом прыжке стали тихо хрустеть колени, а потом долго не сходил синяк под рёбрами, полученный на задании. Боли выстраивались в длинную очередь и являлись одна за другой. Она не обращала на это внимания, лишь затягивала бинты ещё туже, добавляла ещё один слой защиты и силой загоняла боль обратно в глубины тела, погребая её под ещё более изнурительными тренировками. В тот период мать заметила, что объём её тренировок резко возрос, словно она отчаянно пыталась что-то доказать. Однако сколько бы раз она ни пыталась вмешаться, Одетта отмахивалась от её опасений, уверяя, что с ней всё в порядке. Раз за разом, стиснув зубы в упорстве, граничащем с самоистязанием, она всё меньше и меньше ощущала боль, пока боль не исчезла вовсе. Первое, что заметила Одетта, вернувшись в тот вечер с поздней изнуряющей тренировки и сняв плащ, - это тёмное пятно, растекавшееся по её повязкам. Старая рана вновь открылась. Крови было гораздо больше, чем обычно. Несколько секунд она наблюдала, как кровь просачивалась сквозь ткань. Спокойно и невозмутимо, словно раненая нога принадлежала кому-то другому. Она впилась пальцами в повреждённую мышцу, пока под давлением на ней не образовалась вмятина. Но нога даже не дрогнула. Никакой боли. Не проронив ни слова, Одетта перевязала рану и долго сидела в темноте. Постепенно она осознала все последствия. Отныне ей больше не придётся притуплять чувства и закрываться от ощущений: и балетные, и боевые тренировки она сможет выдерживать дольше. Она даже обрадовалась. Если так пойдёт и дальше, совсем скоро она сможет осуществить свою мечту - стать примой-балериной Королевской труппы. Она танцевала без передышки, совершая прыжок за прыжком, проходя через каждый акт балета, каждую мечту, сотканную любовью, в непрерывном вихре пируэтов и взлётов. Она с лёгкостью переходила от одной роли к другой: совершенная леди, благородная принцесса, птица, грациозная, как иней на рассвете, танцовщица, страстная, как летнее солнце. Она становилась Миледи, прекрасной, как павлин; Анли, спутницей Рида Миллера; Коппелией; Одиллией. Но ни одна из них не была Одеттой. - Какую же жизнь мне предстоит прожить? Этот голос, который никто не слышал, звучал в её сердце после того, как занавес опускался. Говорят, новый мир неизбежно наступит. Если люди нового мира захотят превратить мою жизнь в сценическую историю, какой я хотела бы предстать в ней? Она не знала. Начало балета должно быть романтичным, или хотя бы изящным. Дружная семья, уютный дом и детство, наполненное смехом. Но те дни остались в недосягаемом прошлом, дальше, чем яркий свет софитов. Словно желая выжечь себе глаза, она пристально вглядывалась в этот бледный, ослепительно белый свет. Но она поняла, что уже давно не жаждала этого тепла. Ей не нужна была фальшивая нежность. Ей принадлежала лишь боль. Леденящая, пронизывающая до костей, священная и торжественная, подобная завывающей вьюге. Боль сформировала личность Одетты. Она закаляла её в каждом испытании и оставалась рядом с ней дольше, чем любой другой спутник. Когда старый мир погибнет, пусть он помнит, что я не сдалась. Боль - мои крылья, мои перья. Я взлечу к самой вершине и увижу мечту, которой не видел даже снежный лебедь. Вот моё настоящее желание. Когда это решение укоренилось в ней, Одетта прищурилась и подняла взгляд на светильники, висевшие высоко над сценой. Размытые, покачивающиеся, недосягаемые, но при этом настолько близкие, что казалось, будто их можно потрогать рукой. Как всегда, она отдавала танцу все силы, словно собираясь сжечь своё тело дотла. Занавес опустился, она вернулась за кулисы - и в холодном, тусклом мерцании обрёл форму кристалл ледяно-голубого цвета. Она молча подняла его и пристально изучила. Звёздный клин, если верить рассказам, которые она слышала среди Фатуи. Однако он не был похож на то, что она себе представляла. Он был холодным и почти невесомым - не тяжелее слезы, застывшей в метель. Она не верила в слёзы, как не верила и во многое другое. Как и с утраченной болью, она не знала, что это: жалость, дар или проклятие. Но Одетта знала: чем бы это ни было, она примет это с радостью. Её крылья - это всё, что у неё есть. Даже снежный вихрь рано или поздно станет их частью. Отныне никакая боль не заставит её замешкаться, прежде чем обнажить клинок, никакой холод не замедлит её движений в снежную ночь. Одетта подняла голову и устремила взгляд в небо за окном. Снежинки опускались на её щёки, которые она давно считала ледяными, но затем таяли, согретые теплом.